На главную страницу

          

 

      С БЕЗМЕРНОЙ ВЕРОЙ В ЖИЗНЬ И В ЧЕЛОВЕКА…

                                       (К 175-летию Г.Н. Потанина)                                                

   

Говоря о Потанине, как о выдающемся историческом деятеле, просветителе, этнографе, путешественнике и исследователе Центральной Азии и Сибири, нельзя не вспомнить о Потанине - удивительном человеке, об огромной роли его в становлении сибирской интеллигенции и о его личном участии в судьбах талантливых людей. Среди них наш земляк, писатель Георгий Дмитриевич Гребенщиков. Безусловно, творческая судьба начинающего писателя сложилась бы иначе, не будь в его жизни судьбоносной встречи с Потаниным, олицетворявшим собой, по словам Гребенщикова, «святую совесть всей Сибири» (4, с. 89).

Нравственный авторитет Потанина, его беззаветное служение Сибири оказали на Гребенщикова благотворное влияние в самом начале его творческого пути.

 О дружбе Потанина и начинающего журналиста, этнографа, писателя Гребенщикова свидетельствуют материалы, хранящиеся в краеведческом музее.

 Среди них копии 22 писем Гребенщикова к Потанину, что найдены в архивах Красноярска, Томска и Москвы, датирующиеся временными рамками: 10 января 1909 – 29 декабря 1917 годов. А также очерки, статьи и зарисовки Гребенщикова: «Большой сибирский дедушка», «На склоне дней его», «Дедушка-товарищ», «У Григория Николаевича Потанина», «На высоте», «Великий сын Сибири» и 6 отзывов Потанина на выступления и произведения Гребенщикова.

Они собраны членами международного «Общества возрождения истории литературы Сибири» и опубликованы в сборнике «Г.Д. Гребенщиков и Г.Н. Потанин: диалог поколений (письма, статьи, воспоминания, рецензии)». Сборник вышел в Барнауле в издательстве Алтайского государственного университета, составитель – кандидат филологических наук Т.Г. Черняева.

В одном из очерков Гребенщиков делает оговорку: «Я не вхожу в оценку или сколько-нибудь исчерпывающую характеристику заслуг и трудов Г.Н. Потанина. Это сделают люди более компетентные и вооруженные более обширным материалом. Моя задача – отметить лишь часть тех, на мой взгляд, характерных черт в личности великого сибиряка, из которых в свое время будет создан вполне законченный портрет Григория Николаевича» (5, с. 96). Очерки Гребенщикова донесли до нас, списанные «почти с натуры… живые черты и подробности» (6, с. 120) аскетической жизни Потанина-Человека, с которым Гребенщиков встретился на «склоне дней его», и перед памятью которого он преклонялся всю свою жизнь.

Повествуя об этой удивительной жизни, писатель советует «…изучить житье и подвиги великого сибиряка: в них вы найдете для себя большую крепость духа и безмерную веру в жизнь и в человека» (8, с. 151).  Впервые о Потанине Гребенщиков услышал в 1905 году в Семипалатинске, «когда  семипалатинская интеллигенция устроила заочное чествование его по случаю семидесятилетия со дня рождения... Тогда в связи с событиями в Томске и с арестом маститого старца было много о нем толков» (5, с. 96).

Знакомство их состоялось три года спустя 28 декабря 1908 года, и вскоре переросло в искреннюю дружбу начинающего писателя и маститого ученого. Гребенщиков в то время жил в Омске и редактировал газету «Омское Слово». «Были рождественские праздники.

Я приехал на несколько дней и сразу понял, что надо подтянуться, а главное, пойти и испросить благословения на дальнейшую работу у Потанина…», - читаем в очерке «На склоне дней его» (6, с. 124).   На момент их знакомства Гребенщикову было лет 24-26 (точной даты рождения мы не знаем), Потанину – 73 года.

В это время в Томске была открыта первая выставка сибирских художников, на которой Гребенщиков впервые увидел портрет Потанина в натуральную величину, написанный художницей Л.П. Базановой. «Этот портрет, служивший гвоздем выставки, - напишет позднее Гребенщиков в очерке

«Большой сибирский дедушка»,  - был причиною того, что возле имени Потанина особенно много было толков, и я, приехавший в Томск на несколько дней, решил во что бы то ни стало лично поклониться всеми обожаемому старику, глядевшему с портрета таким добрым дедушкой-лесовиком» (5, с. 98).

На портрете, по описанию Гребенщикова, «Потанин сидел за своим письменным столом и таким простым, немного грустным взглядом голубых глаз, завешенных седыми крупными бровями, смотрел на меня, точно живой» (6, с. 124).  Гребенщиков был восхищен работой художницы. «Мне и до сих пор кажется, что я впервые встретился и познакомился с ним именно здесь, а не вечером в тот же день, когда я пришел в его скромную, небольшую комнату с громадными шкафами, заставленными книгами. На столе заметил я ту же кучку бархатных искусственных грибков, что изображены были на портрете, и вообще я сразу почувствовал себя как-то просто и доверчиво, с естественной, конечно, скромностью и благоговением к очень престарелому и небольшому человеку в очках и в черном длинном сюртуке. Эта старость, седина и тихий, с большими паузами голос почему-то мне внушили мысль, что Григорий Николаевич плохо слышит.

Поэтому я отвечал ему громко и с тою молодой готовностью служить, когда молодежь видит перед собою слабое, нуждающееся в поддержке и сочувствии создание.

Григорий Николаевич сидел в уголке около шкафа, встал, плотно притворил дверь в следующую комнату, и, проходя мимо меня и потирая руки, что он делал всегда, когда что-либо его смешило, улыбнулся мне из-под бровей такой удивительною тихой улыбкой, и тем же ровным, тихим голосом сказал:

      - Хозяева могут подумать, что вы со мной ругаетесь…

        Я вспыхнул до корней волос.

      - Простите, ради Бога: я думал, что вы плохо слышите.

      - Нет, слышу я отлично, а вот видеть стал плохо. Доктор запрещает мне работать при огне, и я должен идолом сидеть весь вечер.

Над этим сравнением я громко рассмеялся. Мой смех, видимо, заразил Григория Николаевича и он, похватывая себя за остатки белых кудрей на верхушке головы, негромко, но очень задушевно и тепло смеялся. Вообще в нем я заметил и то, с детства знакомое мне и родное (по отцу я потомок монголов, а по матери – сибирский казак), что замечал я среди стариков казачьего сословия: некоторую резкость в голосе, вернее в букве «р», широкий, быстрый жест, открытый, вольный смех и скупость на слова, и еще что-то невыразимое словами» (6, с. 124-125). Однако первое посещение Потанина обернулось Гребенщикову строгим выговором и их небольшой размолвкой. Дело в том, что Потанин предложил Гребенщикову, тогда неопытному редактору газеты «Омское Слово», напечатать в его газете воззвание «о необходимости устройства в Томске высших женских курсов». Скоро Гребенщиков получил от Потанина пакет. «Кудреватым, неровным, но четким почерком было исписано несколько почтовых листков, - рассказывает Гребенщиков в очерке «На склоне дней его».

 - Это было воззвание к обществу г. Омска о необходимости организации в Сибири еще одного Высшего учебного заведения – сибирских высших женских курсов.

Мы с нашим издателем были безмерно горды и напечатали письмо отдельною статьей, за что потом мне от Григория Николаевича попало. «Я вам прислал только материал для воззвания, а вовсе не статью, а вы напечатали его в виде передовой, да еще, не спросивши моего согласия, зачислили меня в число ваших сотрудников», – писал он мне в своем выговоре. Но, конечно, было уже поздно: статья была перепечатана во многих, даже томских, газетах, и фонды нашей газеты сильно поднялись, хотя, по совести говоря, это была маленькая любительская газетка, руководимая людьми неопытными и не по разуму усердными» (6, с. 125).

Осенью 1909 года, после закрытия «Омского слова», Георгий Дмитриевич переселился в Томск, «где, - по его словам, - уже почти каждый день мог видеть и слышать Григория Николаевича, окруженного интересными и образованными людьми и целой толпой влюбленной в него молодежи» (5, с. 100).

Потом ему радостно было «вспоминать все дальнейшие… встречи с ним, которые… вскоре перешли в прямую трогательную дружбу» (6, с. 125). Теперь «молодые вечеринки» Гребенщикова «изредка освещались белоснежной головою Григория Николаевича, который не только не стеснял нас, но напротив, был верховным воплощением нашего веселого настроения» (6, с. 126).

Надо сказать, что Потанин, сыграл большую роль в творческой судьбе Гребенщикова. С момента их первой встречи Григорий Николаевич, по сути, стал его духовным наставником. Почти во всех начинаниях Гребенщикова он принимал дружеское участие как старший, умудренный опытом человек, чьи безупречные нравственные качества позволяли не одному Гребенщикову считать его сибирским святым подвижником. К примеру, Потанин по-отечески настоятельно советовал Гребенщикову продолжить образование в Томском университете, куда  и поступил начинающий писатель в 1909 году. Благодаря Потанину, Гребенщиков близко сошелся с местной интеллигенцией. По его совету, Гребенщиков вступил в члены «Общества изучения Сибири», что дало ему возможность совершить этнографические путешествия на Алтай, результатом которых стали доклад о староверах в Томском обществе изучения Сибири, лекция о жизни староверов в Сибирском собрании Петербурга, а также очерки в «Алтайском сборнике». Свою поездку по Убе 1910 года, Гребенщиков описал в великолепном очерке «Река Уба и убинские люди».

«Весною, - пишет Гребенщиков, - он (Потанин – Т.О.) благословлял меня на первое мое путешествие на Алтай, в верховье реки Убы, в раскольничьи скиты... Зимою, вернувшись с материалами о русских староверах на Убе, я прочел доклад в Обществе изучения Сибири и Григорий Николаевич, как бы  в награду за мои труды, стал ко мне еще добрее и охотнее стал уделять мне часы своего досуга». «…Когда я должен был читать первый свой доклад «Река Уба и убинские люди».., он окружил меня таким вниманием, что одна из лучших зал Технологического Института была переполнена избранными людьми. В. Адрианов лично помогал мне в демонстрациях этнографических  моих предметов… Мало того, Григорий Николаевич подбил меня поехать с моим докладом в Омск, Новониколаевск, Красноярск, Иркутск, Черемхово» (6, с. 129).

В жизни Гребенщикова было еще одно значительное событие, связано с Потаниным. В начале 1912 года по рекомендации Потанина Георгий Дмитриевич становится редактором барнаульской газеты «Жизнь Алтая», имевшей впоследствии множество авторитетных корреспондентов и читателей.

В те годы Григория Николаевича в литературных кругах окрестили «Большим сибирским дедом». Скоро Гребенщикова в Санкт-Петербургском литературном окружении стали называть «Малым Сибиряком». Об этом не без гордости он сообщает в письме Потанину из Петербурга от 29 ноября 1912 года: «Меня здесь зовут «Малый Сибиряк», относя слово «Большой» непосредственно к Вам» (3, с. 43).  В дальнейшем Гребенщиков радостно вспоминает личные встречи с Потаниным. Зная о том, что Потанин всячески отказывается написать мемуары, на что настоятельно подвигали знавшие его люди, то «некоторые из нас все чаще стали навещать его и заводить беседы о его прошлом, чтобы потом дома все записывать и сохранять, – пишет он в очерке

«Большой сибирский дед». - Не подозревая этого коварства, Григорий Николаевич охотно отвечал на расспросы и иногда подробно вспоминал о детстве, о юношеских годах, о путешествиях, о современниках, о разных случаях из прошлого Сибири» (5, с. 102). Отсюда возник удивительный рассказ о первом путешествии Потанина – младенца. «И вот начало этой дивной повести, никем не сочиненное, а лично мне рассказанное самим Дедушкой, со слов его родителей, - пишет Гребенщиков в очерке «На склоне дней его». «Один из ханов, кажется, Хивинский (передаю по памяти),  решил послать в подарок русскому царю Николаю I-му редчайшего белого слона.

По поводу этого слона завязалась длинная переписка с Питером. Затем была снаряжена особая и дорогая военная экспедиция, а во главе отряда был поставлен сибирский казачий хорунжий. Дело было серьезное, ответственное и на многие месяцы. Хорунжий только что женился, не хотел расстаться с молодой женой и взял ее в командировку… Когда слона привели на Сибирские равнины – наступила зима и житель теплых стран – белый слон зазимовал в степях, а юной офицерше Бог дал в дороге сына.

Когда молодая мать оправилась, и сильные морозы прошли – путешествие продолжалось. Бережно кутала молодая мать малютку, заботливо оберегала.

На степное путешествие отец для матери с сыном соорудил особые розвальни, на которых, на мягком сене, лицами назад, чтобы не обморозил их встречный ветер, сидели супруги на дровнях и поочередно держали драгоценный узелочек с сыном… Но скучная дорога, лунная ночь, белоснежная степь, визгливое пение полозьев, дремота и усталость, сладкие мечты о будущем – все это навевало не менее сладкие белые сны о белом слоне – признаке редкого счастья. Вдруг однажды мать воскликнула:

 

-   А где же Гриша? Я, кажется, тебе его передала?

-    Как мне?.. Нет, ты сама его держала!..

-    Да ты очнись, голубушка!.. Ты, в самом деле, потеряла ребенка?..

-   Ну, а ты-то где был?.. Боже мой! – Значит, он с дровней упал, теперь, конечно, замерз или его   волки разорвут.

 

И молодые супруги, спрыгнувши с дровней, друг за другом убегают как безумные по слабым следам дровней назад, все дальше, вглубь мертвой степи…

И, наконец, видят, в стороне у дороги на снегу, как раз возле ухаба, лежит знакомый узелочек вместе с подушкой и на ней, уставивши кверху носик, мирно посапывал пятинедельный путешественник… Спал на степи, как в сказке богатырь… Подхватили его на руки счастливые родители и побежали обратно по степи вдогонку за своей подводой…

И этот крошечный путешественник был ни кто иной, как Григорий Николаевич Потанин, а тот, для кого предназначался белый слон, был маленький наследник Николая I-го – будущий Царь-Освободитель, по указу которого была произнесена смерть Потанину, и по милости которого он был с эшафота отправлен на каторгу. Кто скажет, что в этом плетении судьбы нет её красивого предуказания?»(6, с. 133-134)  В очерках Гребенщикова запечатлены  и удивительные рассказы Потанина о безрадостном  сиротском детстве, о годах тюрьмы, гражданской казни, о тяжелом времени каторги и ссылки.  Однако звучат они «без тени слезливой жалости на судьбу», без «горькой нотки о давно минувшем», а, напротив, с юмором. На всем протяжении их многолетней дружбы, Гребенщиков не уставал удивляться  человеческим качествам

«Большого сибирского дедушки». Его восхищали демократизм, предупредительность и редчайший такт престарелого ученого в отношении к людям, ко всем он подходил «отдельной гранью своей богато одаренной души» (6, с. 128). Так на скромной квартире Потанина «на пятницы» собирались люди, по возрасту годившиеся ему во внуки. И каждый, кто был вхож в круг друзей Потанина, чувствовал себя здесь своим. «Он согреет сердце каждого, кто застудил его в сибирской стуже, стоит только подойти к тому, чем жил все восемьдесят лет Сибирский дедушка», - пишет Гребенщиков в зарисовке «Великий сын Сибири».

 - Вот вы входите в тесный кружок его друзей и почитателей. Вы чувствуете, что здесь вам все свои, все близкие: и импозантный внешностью профессор, и скромный инородец, художник и поэт, учительница и простой приказчик.

Все шумно и непринужденно говорят, смеются, для всех хватает ласки и тепла у Дедушки, который кутается в свой старый плед и с неустанным напряжением входит во все последние события и интересы, и молодо вступает в шумные дебаты, когда он с кем-либо не может согласиться» (4, с. 89-90).

Для «Малого Сибиряка» «Дедушка Потанин» был примером стойкости, мужества, великого патриотизма. Порой в письмах Гребенщикова звучат мотивы преклонения перед своим учителем.  В письме от 21 сентября 1915 года из села Колыванского, написанного к 80-летию Потанина,  он восклицает:

 «Сегодня я хочу праздновать по-идолопоклонски, по-язычески. Я имею перед собой Ваш портрет, я хочу перед ним сжигать «арчил» своих чувств и мыслей, и, как шаман, совершать полеты в Томск, в Вам, к товарищам и ко всем, кто с Вами или после Вас… Восемьдесят лет! – раздумываю я сейчас, бродя по полутемной от непогоды комнате. Боже мой, какой это великий подвиг – прожить в условиях русской жизни 80 лет, из которых, по крайней мере, 60 отдано работе, страданиям и всем тем сюрпризам несправедливости, на которые так щедра административная Русь, зорко бдящая за каждой живой душой! Вы – титан, Григорий Николаевич, Вы - каменный богатырь, о Вас разбиваются многие грозы сибирских реакций, Вы уцелели вместе с Вашими бессмертными идеалами, верой в человека, в то время, когда тысячи молодых, здоровых, погибали в сибирских тундрах!

О, Вы действительно полубог, и хочется Вам просто, без пафоса, сказать о том, что нередко душа общающихся с Вами, тянется к Вам, как растение к солнышку, и, отогреваясь,  набирает бутон, чтобы расцвести и благоухать!  Милый, хороший Григорий Николаевич! Если есть какой-либо Большой Бог справедливости – а он есть – это уж Вы как хотите! – он вознаградит  Ваши страдания, Вашу подвижническую жизнь, Ваши колоссальные труды тем, что исполнит Ваши желания, приукрасит нашу великую мать-родину культурою и светом еще на Ваших глазах так, как Вы даже не ожидаете… Крепко обнимаю Вас, милый, дорогой учитель! Преданный вам Г. Гребенщиков» (7, с. 56).

В своих очерках и письмах Гребенщиков отмечает, что «этот престарелый подвижник всегда был изумительно скромен... никогда не имел лишнего гроша и терпеть не мог ни позы, ни карьеризма, ни крикливого фразерства вообще» (6, с. 121).  В то же время, Потанин «всегда предпочитал оставаться за кулисами своей великой скромности и мало кто знал, что темперамент Ядринцева был только одной из деталей широких идей Потанина. Минусинский музей, изучение сибирских народов, сибирская печать, Сибирский Университет, Технологический Институт, Высшие Женские Курсы, Томский Дом Науки – все это духовные дети и наследники единой мощной и упорной воли Потанина, хотя и разделенной с ним именами Мартьянова, Зубашова, Андрианова, Макушина, Обручева, Сапожникова и многих других славных соратников Потанина».

 Между тем, «как ученый, как сподвижник Пржевальского и Семенова-Тян-Шанского, как путешественник-этнограф и исследователь Индокитая и Монголии - Потанин хорошо известен за пределами России, и ни один иностранец-путешественник, как бы ни был он знаменит, попав в Сибирь, не мог не навестить её седого патриарха и не взять у него необходимых указаний» (6, с. 121). «Григорий Николаевич – совершенно ничего не пил, да и в те годы даже не ужинал, ложась спать почти голодным, - рассказывает Гребенщиков о непритязательности его в быту. - Это делал он для здоровья и выглядел он почти цветущим для своих 75 лет. (1910 год)» (6, с. 126).

Воспоминания Гребенщикова также донесли до нас черты Потанина - земного человека: необыкновенно интересного рассказчика, с особенной, свойственной ему манерой говорить и  присущим ему уважительным отношением к каждому, кто его слушал. «Я, бывало, приходил к нему в специальные дни и часы, особенно часто, когда он жил у доктора Розанова в большой и светлой комнате. Он работал тогда над своей «Сагой о Соломоне». Когда я приходил, то, чтобы не мешать, спешил скорее уйти. Но ему, видимо, был нужен именно такой жадный и малосведущий слушатель как я, и он удерживал меня.

Целыми часами он рассказывал мне сказки и легенды, предания или случаи из своих наблюдений. Когда он что-либо обдумывал или рассказывал, он непрерывно ходил. Мне было неловко сидеть, когда он на ногах, поэтому я старался стоять. Но он прикосновением своих рук к моим плечам усаживал меня в удобное кресло и продолжал ходить мимо меня и говорить.

Говоря, он не любил размахивать руками, поэтому он их держал все время за спиною и делал жесты лишь в самых значительных местах, когда рассказ озарялся каким-нибудь героическим или смешным моментом. В эти именно моменты он останавливался передо мною и, улыбаясь тихою, далекою улыбкой, в которой оживали сказки, делал выразительный широкий жест и, как бы сконфузившись, притрагивался рукою к своим волосам.  И снова начинал ходить и говорить. Ходил он долго, у него кружилась голова от частых поворотов в углах комнаты, он начинал пошатываться и все-таки ходил. Надо ли упоминать, что говорил он с простотой и образностью и с тем тонким, почти неуловимым тембром, наиболее острые и ядовитые места которых обращал по своему адресу» (6, с. 128). 

Изумляло Гребенщикова в Потанине и то, что всему и всегда Потанин мог найти оригинальное сравнение. Однажды весною 1911 года Гребенщиков в обществе Потанина следовали на пароходе из Томска на Алтай. Путь их лежал до Барнаула. Гуляя по палубе и указывая на крутые берега Оби,  с остатками снега в оврагах, Потанин сказал:

- Восточные народы мотивы для своих орнаментов брали, вероятно, у самой природы… Вам не кажется, что тот вон изогнувшийся яр напоминает желтый сыромятный ремень, окованный серебряными бляхами? (5, с. 111)

А вот его суждение о поэтах:

- Поэт – чистое и нежное дитя, ликующее и поющее вокруг нарядной елки, а елка эта – природа, мир со всеми сверкающими побрякушками (1, с. 84).  

Гребенщиков отмечает также в Потанине удивительное благородство, тонкость в общении с людьми, умение  повести за собой, расположить к себе собеседника. «… Я знаю, что к каждому из … друзей Потанин подходил отдельной гранью своей богато-одаренной души. Он всегда умел с таким редчайшим тактом всех объединить и в особенности вдохновлять на какое-либо новое культурное дело, что всегда выходило так, будто во всем он только малость помогает, а создают все другие.

Однако никто никогда не использовал его имя для какой-либо партийной борьбы или для корыстных целей. Впрочем, имя его было окружено такой непререкаемой моральной чистотою, что оно могло всех только освещать, подбадривать и вдохновлять. Глубокий такт, высокая культура духа, дисциплина мысли и истинное благородство сочеталось в нем с такой нелицемерной скромностью, что это было для всех знавших и не знавших его также беспартийно-благотворно как воздух, свет, незатуманенное солнце» (6, с. 128). Такое отношение Потанина к людям не зависело от того, именитый то был человек, или выходец из народа.

«Лишь значительно позже я стал догадываться, почему Григорий Николаевич относился ко мне с таким вниманием, то есть, почти с отеческой заботливостью ко мне. Быть может, он уловил во мне ту первобытную нетронутость народной почвы, на которой лучше прорастают его семена. Я был моложе всех, я был настоящий выходец из простой среды, и, по его мнению, мог вспыхнуть настоящим пламенем его идей» (6, с. 129).

    О чистоте помыслов Потанина, по мнению Гребенщикова, свидетельствует его поведение на каторге.

«Проследите по его «Воспоминаниям» за его годами на каторге, эти ранние утра, когда их выгоняют дробить камень – «самое любимое занятие» Григория Николаевича, его жизнь в камерах с закоренелыми убийцами, на душе которых до 19 убийств, и вы увидите его влияние не только на заключенных, но и на тюремщиков, которые, заставивши его копать в огороде, просят не копать, а «что-нибудь рассказывать» (6, с. 130). Великий патриот Сибири, Потанин всю свою жизнь отдал служению на ее благо, он верил, «что Сибирь, бедная людьми, но богатая чистым воздухом и чистыми идеями, посеянными в свое время лучшими изгнанниками из России, воздвигнет на своих просторах те бессмертные храмы истинной Свободы, Любви и Красоты, перед которыми чистосердечно склонятся запальчивые головы, огнем и мечом добывающие ныне общечеловеческое  счастье.

Придет время, быть может, уже скоро, когда вся объединенная стоплеменная Россия,  познавшая в братоубийственной войне жажду мирного труда, увидит, что простая и всем понятная идея скромного и истинно-безгрешного Потанина - одна из самых безупречных и воплотимых в жизнь. Ибо когда человек хорош в себе самом – все люди для него гораздо лучше» (6, с. 122), - утверждал Гребенщиков в очерке «На склоне дней его».

«Любовь его к людям, - писал Гребенщиков, - была так велика и светла, что он никогда не жил личной жизнью и никогда не забывал даже малейшей просьбы какой-либо сумбурной личности. Ничего не записывая, он всех помнил и даже, когда совсем ослеп, узнавал людей по голосу через долгие годы.

До такой степени он принадлежал служению людям» (6, с. 130). Гребенщиков обращает внимание и на то, как стойко переносил Потанин невзгоды: смерть жены-сподвижницы, надвигающуюся слепоту. И когда ему стало трудно обходиться самому, «он разыскал какую-то простую девушку, дочь кухарки, едва грамотную и, развивая ее, научил читать и писать под диктовку.

Давал ей починять свое платье, ходил с нею гулять и вскоре уровнял ее в правах с собою настолько, что стал вводить ее в дома, где сам бывал, как равноценную со всеми.

Девушка очень конфузилась, негромко выражалась и краснела. Друзья Григория Николаевича вскоре стали звать ее «Антигоной» (в  греческой мифологии дочь царя Фив Эдипа – Т.О.). И часто можно было наблюдать, как Григорий Николаевич под руку с Антигоной переходит какую-нибудь людную улицу, причем шел так, будто он ведет слабую девушку, а не она его.

Но после одной тонкой операции у него в зрении наступил просвет. Он стал ходить один, набросился на письменную работу, хотя друзья следили за ним строго и поочередно приходили к нему в рабочие часы, чтобы писать под его диктовку. Иногда, диктуя мне, он прерывал работу и начинал о чем-то рассказывать, чтобы дать мне отдохнуть. Так он рассказал мне историю своей трагедии, когда в Тибете во время путешествия у него умерла первая жена Александра Викторовна, и как он долго вез ее мертвую на лодке, чтобы похоронить в Кяхте.

  - После того, - заключил он, - я плакал непрерывно девять месяцев… Не хочу, а плачу. Должно быть, тогда что-то попортилось в моих глазах…

Я заметил, что глаза Григория Николаевича наполнились слезами, веки покраснели, а сам он очень мило, тихо улыбался» (6, с. 131).

Однажды летом, будучи в горах Алтая, Георгий Дмитриевич прочел в газете коротенькую новость:

«Г.Н. Потанин бракосочетался с поэтессой М.Г. Васильевой». «Конечно, меня это смутило, как и многих, а некоторые из-за недовольства им поговаривали, что «дед выжил из ума». И лишь года через два после близких наблюдений супружеской жизни Григория Николаевича я и многие его друзья убедились в том, что это был один из прекрасных актов его жизни, когда любовь к человеку возвышается до жертвенного подвига» (8, с. 145).

  Однако Мария Георгиевна Васильева была «поэтесса не столько милостью Божьей, сколько милостью того же Григория Николаевича», - так считали люди из окружения Потанина. И все-таки Григорий Николаевич в 90-х годах помог ей издать книгу стихов. «Григорий Николаевич стал источником укоров и единственной опорой для поблекшей, нервной, желчной поэтессы. Добрая душа не могла не видеть этой маленькой трагедии и не ценить ее жестокой к себе привязанности.

И вот у истока дней своих Григорий Николаевич, якобы под видом приобретения помощницы и друга, делает ее своей женой, и Мария Георгиевна уже пятидесяти лет переживает полную иллюзию молодости, славы и почета. Мы все затем невольно прониклись искренним расположением и к Марии Георгиевне, и она, в свою очередь, до конца дней его, весьма тяжелых и оскорбительных, делила его скорби, голод и нужду.

  Во всяком случае, этот роман был полон содержания и глубокого, благороднейшего смысла, и я думаю, что вдова Потанина, если она здравствует, вспоминает пору своего супружества с Григорием Николаевичем как самую светлую страницу своей жизни» (8, с. 145).

В очерке   «На склоне дней его» Гребенщиков размышляет и над тем, что он ответит, если его спросят:

  - В чем  же вы видите, что Потанин был больше того, что видят в нем его современники или нелицеприятные ценители?

  - Не знаю! – будет мой ответ. – Быть может, в том, что недоступно никакому просвещенному анализу, но что как-то без слов и действий, помимо фактов, сквозь все буднично-житейские явления, излучается и беспредметно созидает.

  Никогда не забуду, как однажды в церкви я был с маленьким своим сынишкой (теперь ему семнадцать лет, я не видел его семь лет, в течение которых он, будучи в России, кажется, опередил меня в переоценках ценностей). Ему было около четырех лет, и дедушку Потанина он любил радостной детскою любовью.

Над иконостасом церкви был нарисован Бог Саваоф. Ребенок поднял ко мне личико и с благоговением спросил:

  - Это дедушка Потанин?

Из этого вы можете понять, что образ «дедушки», вся атмосфера, окружавшая ребенка, разговоры, чтение книг – все было проникнуто чистотой этого образа.

И вот я, вспоминая это детское невинное кощунство, думаю теперь, что этот старик, не носивший в себе никаких признаков ханжества или религиозного сектантства, был поистине создан по образу и подобию божьему. Вся жизнь его – это одно из прекраснейших человеческих шествий по земле.

И он одинаково был красив и величав в скорбях и в радостях» (6, с. 130).

 «Бессмертны его подвиги и славны его святые труды, - восклицает Гребенщиков в зарисовке «Великий сын Сибири».

 - Чем же и когда вознаградит его страна и Провидение? А вот чем: чтобы скорее он увидел своим старческим взором  обновленную, свободную, культурную Сибирь!.. Чтобы вечерняя заря его жизни, как пожелал ему один поэт, сошлась с утренней зарей его великой родины…» (4, с. 93).  Уже в эмиграции Гребенщикову удалось повстречаться с одним сибиряком, от которого он узнал, что Григория Николаевича не стало. «Да, жизнь Потанина, полная тихого и светлого подвига, жизнь в продолжение 85 лет излучавшая из себя свет и любовь, творчество и истинную мудрость, прервалась, закончилась. Прервалась 85-летняя прекрасная, неповторимая повесть, которой в свое время будут зачитываться все люди, без различия национальностей, вероисповеданий и сословий» (6, с. 133), - пишет он в очерке «На склоне дней его». - Да, умер дедушка Потанин, а я не верю. Нет, он не умер, и не мог умереть, как и там, в глухой степи… Он только сладко спит, и вся его будущая, долгая прекрасная жизнь снова впереди» (6, с. 135), -  с оптимизмом заключает рассказ Гребенщиков, и к этому, кажется, нечего добавить.

 

Литература:
 

1. Гребенщиков Г. Д. Дедушка – товарищ (К 75-летию Г.Н. Потанина) // Г.Д. Гребенщиков и Г.Н. Потанин: Диалог поколений (письма, статьи, воспоминания, рецензии). Издательство Алтайского государственного университета. Барнаул, 2008.
 

2. Гребенщиков Г.Д. Неделя в Томске // Жизнь Алтая. 1912. 25 октября. №237.
 

3. Гребенщиков Г.Д. На высоте // Г.Д. Гребенщиков и Г.Н. Потанин: Диалог поколений (письма, статьи, воспоминания, рецензии). Издательство Алтайского государственного университета. Барнаул, 2008.
 

4. Гребенщиков Г.Д. Великий сын Сибири // Г.Д. Гребенщиков и Г.Н. Потанин: Диалог поколений (письма, статьи, воспоминания, рецензии). Издательство Алтайского государственного университета. Барнаул, 2008.

5. Гребенщиков Г.Д. Большой сибирский дедушка (Из личных встреч с Г.Н. Потаниным)

//Ежемесячный журнал. 1915. №9-10.
 

6. Гребенщиков Г.Д. На склоне дней его (Из воспоминаний о Григории Николаевиче Потанине)

 // Г.Д. Гребенщиков и Г.Н. Потанин: Диалог поколений (письма, статьи, воспоминания, рецензии). Издательство Алтайского государственного университета. Барнаул, 2008.

7. Гребенщиков Г.Д. Письма в Сибирь и Петербург (1907-1917). Издательский Дом «Бия», 2008 г.

8. Гребенщиков Г.Д. На склоне дней его (Из воспоминаний о Григории Николаевиче Потанине)

// Журнал «Вольная Сибирь», Общественно-экономический сборник под общей редакцией И.А. Якушева. Общество сибиряков в ЧСР; Сибирский отд. При институте изучения России в Праге. 1922 г. Кн. 1. С. 66 -81.
 

Тарлыкова Ольга Михайловна – сотрудник областного Восточно-Казахстанского историко-краеведческого музея.

 

Вверх